Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

фактор — возможность постоянного давления на Византию с целью получения даней-«откупов»: «…за это Калокир обещал ему огромные, несказанные богатства из царской сокровищницы» (Лев Диакон, 1988. С. 44). «И седе княжа ту в Переславци емля дань на Грецех» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 26).

В борьбе за Болгарию столкнулись обоснования двух имперских концепций, по одной из которых «Мизия» является давней, исконной частью империи ромеев (Лев Диакон, 1988. С. 56). Судя по тому, что затем следует обширный пассаж, доказывающий вторичность и зыбкость прав именно протоболгар (булгар, мисян), пришедших от Меотиды, а не славян, на Фракию и Македонию, Святослав мог использовать именно великоболгарскую идею («Великая Болгария» от Боспора Киммерийского до Босфора), которая позволяла идеологически объединить его владения от Волжской Болгарии и Хазарии до Македонии. В этом случае получает логическое обоснование гипотетическое использование в его войске болгарских пленных с Волги, захваченных, по ал-Масуди, русами в 968–969 гг. Вряд ли здесь поэтому можно видеть зарождение представлений о былом славянском единстве, которое якобы декларировал Святослав (Сюзюмов, Иванов, 1988. С. 198) словами: «Пусть (ромеи) покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию» (Лев Диакон, 1988. С. 56). Как уже говорилось, острие византийской пропаганды было направлено не против славян, но протоболгар и вообще кочевников Причерноморья. Лев Диакон (по: Сюзюмов, Иванов, 1988. С. 182) впервые применил к росам термин «тавроскифы» (или шире — «скифы»). В данном случае Святослав выступает скорее как правопреемник Каганата или, шире, некоей степной империи от Волжской Болгарии до Дунайской, а также, возможно, в качестве «намерения» — и Венгрии (по крайней мере, ее трансильванской части). Недаром и он сам, и его дружинники, вероятно, копировали внешний вид и образ жизни степняков. Если даже считать описание внешности Святослава у Льва Диакона «калькой» образа Аттилы у Приска (об этом см.: Сюзюмов, Иванов, 1988. С. 214; Shevchenko, 1965), то ПВЛ вряд ли находилась под влиянием этого источника (например: ПСРЛ. Т. 1. Л. 19). Возможно, именно в том, что Святослав возглавит степных «варваров» — всех «гуннов» и «скифов» — видели византийцы главную опасность, так как после Аркаднополя поголовно были уничтожены лишь печенеги (Скилица, 1988. С. 123).

Иоанн Цимисхий признал права Святослава на восточнопонтийские области, захваченные у хазар в 965 г. («Боспор Киммерийский», см.: Лев Диакон, 1988. С. 56), и обещал, по сути, денежную компенсацию за уступку Дунайской Болгарии. Когда же это не подействовало, он прибег к тем аргументам, которые могли вбить клин между язычником Святославом и его союзниками, с одной стороны, и болгарами-христианами, «порабощенными» языческой «империей», — с другой: апелляцией к Богу[190] и освященным Его именем мирным договорам.

Святослав (возможно, по совету того же Калокира) мог попытаться сыграть на славяно-болгарском «национализме», выступая как бы преемником христианина Симеона, который «повелел ромеям провозгласить его своим самодержцем» (Там же). Упоминание Симеона было бы явно не к месту, если бы в его походе на Константинополь и попытке получить венец императора не просматривались аналогии действиям Святослава. Последние же могли найти поддержку в окружении царя Бориса, променявшего часть суверенитета своей страны на расширение ее пределов на юге, хотя бы и под верховной эгидой иноземного, языческого, но близкого по языку и отчасти образу жизни (особенно для наследников протоболгарских родов) правителя.

Фактически Святославу удалось создать, «прочно овладев страной „мисян“» (Там же), державу, состоящую из пяти частей (Болгарии, Киева, Новгорода, земли древлян и русских владений на Боспоре Киммерийском). В четырех из этих частей правили назначенные им князья-Рюриковичи: Ярополк, Олег, «бастард» Владимир, породненный, как мы ранее предполагали, для поднятия престижа с болгарским царским домом (его сына от «болгарыни» звали Борис), и царь Борис в Преславе Великом. Боспорские владения бывшей Хазарии, возможно, вместе с каганским титулом (важным для населения этого региона и престижным)[191], а также нижнедунайский «домен» с Переяславцем[192] Святослав мог сохранить за собой лично. Наименее тесно был связан со структурой этого образования Новгород, который, только оказавшись без князя и дружины в условиях вероятного утверждения в его городах-соперниках — Полоцке и Ладоге (более гипотетично — Белоозере и Ростове) независимых от Киева конунгов-князей, попросил себе князя-Рюриковича. Поразителен сам антураж выбора: не окажись под рукой Владимира, новгородцы имели право (и его Святослав, по тексту ПВЛ, не оспаривал) приглашения князя «со стороны» («налезем князя себе», см.: ПСРЛ. Т. 1. Л. 21). Возможно, лишь соперничество других торговых центров Севера, уже обзаведшихся в условиях распада державы Игоря своими династиями, а также сохранявшаяся заинтересованность Новгорода в прямых связях с Византией (и, возможно, с Болгарией и Крымом) заставили «людей новгородских»[193] «поять к себе Владимира» как представителя южных русов, уже оторвавшихся от варяжских правителей Севера. Причины же необходимости наличия монархического элемента в структуре земледельческо-торговых городов-государств с родовой аристократией во главе можно уточнить по аналогичным образованиям, изученным по данным этнографии. «Город (у йоруба) не может существовать без царя, ибо составляющие его линиджи („роды“) начнут ссориться и разрушится единство населения»; «в Ойо („империя“ городов-государств) цари были не только сакральными символами единства и процветания, но и военачальниками» (Кочакова, 1986. С. 176, 190).

Не менее специфично в свете не только данных археологии, но и неоднократно отмечаемого в литературе «странного» поведения воеводы Претича в 968 г. положение Днепровского Левобережья. С одной стороны, Претич не был князем; хотя он и располагал «людьми» и «дружиной», но боялся гнева Святослава. С другой — он действовал как представитель если не суверенной, то автономной военно-политической силы, имевшей свои отношения со Степью и явно не подотчетной Ольге и вообще Киеву, а лишь (возможно) Святославу лично. Наиболее вероятно (если речь идет о Чернигове, а не гипотетичном северянско-вятичском государстве: Шинаков, Григорьев, 1990) его вхождение как равного Киеву субъекта в «империю» Святослава. «Субъект» этот заключает свой мир с одним из печенежских «князей» и, как отмечали многие авторы (Ю.Ю. Шевченко, Т.Г. Новик, А.Н. Уманец, А.П. Моця, В.Н. Зоценко, В.Я. Петрухин), имеет особые, отличные от Клева, интересы на Востоке и отношения со Степью. Кстати, на что не обращали внимания исследователи — в летописном тексте Претич прямо не называет своим князем Святослава. Наоборот, печенежский «князь» принял самого воеводу за князя (не обязательно Святослава), на что Претич ответил: «Аз есмь муж его и пришел есмь в стороже и ко мне идет полк со князем бесщисла множество» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 20). О том, что под этим князем подразумевался не обязательно Святослав, косвенно свидетельствует последующий за переговорами Претича ход событий.

1. «Муж» этот пришел явно не от Святослава, так как последний был извещен о